МЮНХЕН. документальный очерк

14.11.08

30 cентября 1938 года произошло одно из наиболее трагических событий в международной дипломатии, которое принято считать преддверием Второй мировой войны. Сегодня, когда вновь бряцают оружием, когда выход из кризиса, постигшего в первую очередь наиболее развитую страну, ищут и в военных авантюрах, когда кое-кто продолжает посылать войска и создавать базы современного оружия подальше от своих границ и поближе к чужим, нельзя не вспомнить о том, как 70 лет назад была открыта дорога фашизму и как Мюнхен дал отмашку войне.

Исторический экскурс в прошлое сродни журналистскому расследованию. Главное — названные виды исследования должны базироваться на фактах и свидетельствах очевидцев. Кроме того, они часто связаны с политикой и помогают понять современное общество, его истоки и будущее.

Американские ученые Р. Нойштадт и Э. Мэй в предисловии к руccкому изданию своей книги констатируют: «Наши общественные деятели не очень-то озабочены историей (за исключением, разумеется, своей персональной истории)... Лишь некоторые когда-либо задумывались над тем, что адекватно воспринимаемая История всегда оставалась научно обусловленной и неизменно предлагала только один правильный ответ»[1].

Задумываться об этом следует и нашим читателям, не жалея времени на ознакомление с документами, порой кажущимися пространными. В них гораздо больше правды, чем в кратких и звонких постулатах, нередко провозглашаемых политиками, жаждущими власти.

Задолго до прихода к власти в 1933 г., будущий фюрер в тюремной крепости Ландсберг заканчивал свой катехизис. Вот что он предлагал сильным мира сего:

«Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой иностранной политике довоенного времени. Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше старое развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и определенно указываем в сторону территорий, расположенных на востоке. Мы окончательно рвем с колониальной и торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе.

Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены»[2].

Важнейшим среди названных будущим фюрером «окраинных государств» была Советская Украина. На процессе в Нюрнберге американский консул в Берлине Мессерсмит свидетельствовал: «С самого начала 1933 г. и даже еще до прихода нацистов к власти видные нацистские деятели говорили открыто об Украине, что она «должна быть нашей житницей», и что имея Юго-Восточную Европу под контролем, Германия нуждается в большей части Украины для того, чтобы «быть в состоянии снабжать продовольствием население Германии»[3]. Отрицали намерения Гитлера, пожалуй, только главари профашистской ОУН. Ю. Мовчан, удивляясь, что оуновцы величали Гитлера будущим «освободителем» украинского народа, отмечал: «Невже Ст. Бандера не був обізнаний з «євангелією» того «визволителя» — «Майн Кампф»? (До речі, перекладеною на українську мову д-ром Дмитром Дон-цовим — ідейним натхненником Степана Бандери і його партії)»[4]. О понимании международной дипломатией значения Украины в агрессивных планах Гитлера — ниже.

Гитлер осознавал, что сразу после победы в 1933 г. начинать вооруженный поход на Восток побежденная в Первой мировой войне Германия не могла. Перед «большой агрессией» необходимо было решить по крайней мере четыре задачи: вооружиться; прощупать готовность сил от мала до велика поддержать нападение на СССР; сплотить агрессивный антисоветский блок, который был бы готов участвовать в новой «большой войне»; и, наконец, обеспечить плацдармы для ее проведения.

«Новый год, — писал 6 февраля 1934 г. бывший посол России в Афинах Демидов Маклакову, который обосновался в Лондоне, — начинается в Средней Европе при совершенно других предзнаменованиях. Италия вытеснена с Балкан и, ошеломленная ростом германского империализма, обращает свое лицо в другую сторону, пытаясь найти точки соприкосновения с политикой Гитлера»[5]. Взаимное тяготение итальянского фашизма и германского нацизма облегчало их тесное сотрудничество на Западе. Но первоочередной задачей Берлина было наладить такое же сотрудничество с союзником на востоке Европы, который представлял наиболее выгодный плацдарм для нападения на СССР, на Советскую Украину.

Советско-польские отношения в меняющейся Европе

На кратчайшем пути нападения на СССР была союзница послеверсальской Франции Польша, которая последней из интервентов была вынуждена прекратить войну против Советской России и Советской Украины и заключить с ними в марте 1921 г. Рижский мирный договор. Советская страна стремилась укрепить и сделать его действенным. В речи на III съезде Советов СССР в июне 1925 г. нарком иностранных дел Г. В. Чичерин говорил: «Наша цель есть заключение прочного соглашения с Польшей...географическое положение Польши делает для нас с точки зрения общей политики чрезвычайно важным это соглашение, ибо никакое крупное военное наступление на нас не может совершиться без участия Польши, которая явилась бы авангардом такого наступления. Именно поэтому создание прочных отношений с Польшей занимает одно из главных мест. Именно потому, что экономические стимулы в самой Польше играют при этом такую важную роль, мы со своей стороны стремимся к тому, чтобы развивать эти экономические связи с Польшей»[6].

Место Польши в подготовке войны против СССР подтвердил и основанный на данных разведки анализ Генштаба РККА в 1928 г. Военные считали, что главный противник на западных границах — Польша — не отважится сама начать войну. Непосредственная угроза войны возникнет, когда к ее потенциальным участникам присоединится Германия.[7]

Взаимоотношения Берлина и Варшавы осложнялись проблемами польского Поморья, Данцига (Гданьска) и Шлезвига (Силезии). К тому же между Польшей Пилсудского и Германией Гитлера существовали расхождения в планах, кто из них завладеет Украиной. Единственным ответом Берлина на это могло быть лишь фальшивое провозглашение «добрых намерений» в отношении Варшавы.

Противоположной была позиция советской стороны. Одним из примеров этого явился совет выдающегося советского дипломата Чичерина темпераментному председателю СНК и наркому иностранных дел УССР, революционеру Раковскому убрать из текста ноты, адресованной Варшаве, в которой разоблачались агрессивные действия Пилсудского, все то, что попытались бы использовать его клевреты. «В тексте, — писал Чичерин, — лучше не глумиться над белым орлом... Белый орел многим дорог, связан с памятью великих поэтов и борцов за независимость... По сути наших взаимоотношений с Польшей целиком можно не щадить польское правительство»[8].

Политику налаживания непростых отношений со своим непосредственным соседом советские республики стремились проводить и до прихода фашистов к власти, в первые годы после окончания польско-советской войны.

Настороженно относясь к политике последних интервентов, изгнанных из советских республик, Политбюро ЦК РКП(б) особенно внимательно следило за происходящим в западноукраинских землях и действиями контрреволюционной эмиграции, ее разложением. 18 октября 1923 г., выделяя материальную помощь галичанам, желавшим переехать на местожительство в Советскую Украину, ПБ постановило: «Для положения дел в Галиции и выработки необходимых мер создать комиссию в составе т. т. Чичерина, Фрунзе, Уншлихта, Скрипника, обязав ее докладом в комиссию ПБ по международным делам»[9]. 13 ноября 1923 г. среди конкретных действий в этом направлении было принято решение: «Партийно-политическая и военно-техническая работа в странах с украинским населением должна вестись из Харькова. Общее руководство за Москвой. Секретная дипломатия и политическая разведка из Москвы»[10].

Посол СССР в Англии, недавний председатель СНК Украины Раковский 12 августа 1924 г. выступил на заключительном заседании советско-английской конференции с резкой критикой невыполнения западными державами обещания предоставить населению Восточной Галиции право национального самоопределения[11]. В то же время СССР со своей стороны проводил последовательную политику налаживания отношений с соседними странами. 25 февраля 1925 г. ПБ ЦК постановило: «Активную разведку в настоящем виде (организация связи, снабжения и руководства диверсионными отрядами на территории Польской Республики) — ликвидировать»[12].

Варшава избрала иной путь. Подыскивая предлог оправдать конфликтную политику в отношении советских республик, министр иностранных дел Польши Скшиньский, отдавая должное деловым качествам посла СССР Войкова, затронул вопрос об его участии в убийстве царской семьи. Убедительно опровергая подозрения, Чичерин отметил: «Что же касается пребывания Петра Лазаревича в Екатеринбурге, то он занимал на Урале должность областного комиссара продовольствия и как невоенный отношения к исполнению приговора над бывшим царем и его семьей не имел и не мог иметь.» Нарком указал на свое личное и передовой части русской общественности отношение к российской монархии: «Я позволю себе выразить глубокую уверенность, что сотни и тысячи борцов за свободу польского народа, погибшие на царских виселицах и в сибирских тюрьмах, иначе относились бы к факту уничтожения династии Романовых, чем это можно было бы заключить из ваших сообщений.

...я позволю себе высказать вам, что, по моему глубочайшему убеждению, только Советская власть, нынешние руководители которой наиболее последовательно боролись против старого режима, могут обеспечить окончательное примирение и создание прочных мирных отношений с освобожденной Польшей и что, наоборот, та самая династия... остается и останется принципиально враждебной самому факту существования независимого польского государства»[13].

Стремясь к нормализации отношений с западным соседом, 28 августа 1924 г. ПБ приняло предложение Чичерина «О поручении НКИД предварительной выработки записки о советско-польских взаимоотношениях с установлением программ максимум и минимум для предлагаемой Польшей конференции».

В ответ на нападение регулярных польских войск на пограничную заставу в Ямполе 5 января 1925 г.[14] 12 января 1925 г. полпред в Варшаве Войков предложил заключить советско-польское соглашение «не в форме декларации, а в форме разработки общего принципа в приложении ко всем вопросам, являющимся так или иначе необходимыми для практического решения», т. е. обоюдного договорного обязательства[15]. В середине 1925 г. Политбюро утвердило «комиссию по экономическому сближению Советского Союза с Польшей»[16]. В то же время ПБ решительно отвергло позицию Компартии Польши, поддержавшей военный переворот, в результате которого к власти вновь пришел Пилсудский:

«б) Считать серьезной политической ошибкой ЦК КПП лозунг поддержки «революционных войск, выступивших под командой Пилсудского».

в) Начать прямую разоблачительную кампанию против Пилсудского и его правительства, сказав, что Пилсудский заключил на деле единый фронт с фашистами против рабочих и крестьян...

д) Критику, решительное разоблачение и борьбу против правительства Пилсудского необходимо вести все шире, выдвигая при этом с особой силой требование мира со всеми соседями».

Неустанной борьбой за мир продиктовано и решение ПБ, принятое 22 мая, которое поручало НКИД опубликовать в советской прессе и за границей «сведения о предложении польского правительства Латвии и Литве союза против СССР»[17].

В ходе контактов представителей обеих стран, в частности встречи в феврале 1926 г. в Берлине наркома Чичерина с министром Кентржинским, начались «переговоры о заключении договора о ненападении и нейтралитете»[18].

Велись они вяло. 5 августа 1926 г. ПБ с участием генсека ЦК ВКП(б) Сталина, заслушав предложение НКИД, решило:

«а) Не возражать против приезда в СССР Мининдела Залесского.

б) Считать наиболее целесообразным приезд Залесского в августе с. г.

в) Поручить НКИД использовать его приезд для подписания договора с Польшей о ненападении»[19].

Несмотря на то что полпред в Польше Войков, получив телеграмму из Москвы[20], сразу же связался с польским министром, тот отказался приехать в предложенный срок. В тот же день Войков на пресс-конференции раскрыл заманчивые и выгодные для обеих сторон перспективы развития мирных взаимоотношений между СССР и Польшей, в заключение своего выступления сказав: «Экономическая взаимосвязь обеих стран находит свое выражение также в ряде совместных проектов, среди которых грандиозный проект соединения Вислы с Днепром»[21]. 19 августа ПБ сообщило общественности через ТАСС «о намерении Польского Мининдела приехать в СССР подписать пакт о ненападении, изложив в этом сообщении основные пункты плана»[22].

Залесский в Москву так и не приехал.

Польская сторона всячески уклонялась от предметных договоренностей, а реакционные круги страны провоцировали их срыв. Так, 12 апреля 1927 г. член коллегии МИД Стомоняков в беседе с послом Польши Патеком обратил внимание на то, что в Варшаве «появился специальный номер еженедельника «Глос правды», посвященный украинскому вопросу и проповедующий отделение Украины от СССР»[23].

Польское правительство смотрело на развитие связей несколько иначе. В 1927 г. произошел разрыв дипломатических отношений СССР с Англией. В телеграмме в Лондон министр Залесский просил посланника Польши Скирмунта передать Чемберлену, что разрыв англо-советских дипломатических отношений Варшава «расценивает как явление весьма положительное». В то же время польское правительство как бы извинилось за то, что не может в данный момент предпринять такие же действия, ибо «Польша вынуждена и впредь прилагать усилия к тому, чтобы поддерживать с Россией как можно более корректные отношения, поскольку она обладает общей с ней границей протяженностью в тысячу километров, а в отношении с Германией не имеет никаких гарантий».

Залесский обещал и далее затягивать в соответствии с рекомендациями английского правительства польско-советские переговоры. «Поэтому, — заверял министр, — мы и впредь намереваемся вести переговоры по поводу заключения договора о ненападении, не ускоряя, однако, их темпа. Ведь вполне вероятно, что Советы со своей стороны будут оказывать на нас давление в целях быстрого подписания договора. Во всяком случае, мы не собираемся никоим образом отступать от прежней программы, известной Foreign Office»[24].

Поляки и их покровители постарались продолжить свою кампанию «по-джентльменски». 7 июня 1927 г. польский гражданин Коверда убил полпреда СССР Войкова. «Выстрел в Войкова, — отмечал видный деятель польского и украинского революционного движения Ф. Кон, — по расчетам Англии был выстрелом в порох»[25]. Видный специалист по внешней политике Англии Трухановский утверждает, что убийство организовала английская реакция, стремясь «вовлечь СССР в войну с Польшей. Таким образом, из Китая с Востока и из Польши с Запада намеревались развязать военные действия против Советского Союза»[26].

В среде советских дипломатов преобладало мнение, что польская сторона имитировала переговоры с Москвой. Нарком Чичерин, возвращаясь из Парижа и встретившись 11 июня в Берлине с министром иностранных дел Германии, четко дал понять, что это убийство — дело рук антисоветских элементов и противников мира в Европе. «Я упомянул, — писал он о беседе со Штреземаном, — что «все французские министры по поводу моих указаний на опасность со стороны Пилсудского заявляли, что Франция удерживала и будет удерживать Польшу... Подчеркивая, что главная опасность заключается в возможности неожиданностей со стороны Пилсудского... Я... указал на старую программу Пилсудского, на его украинские и белорусские вожделения...»[27]

Крутой поворот режима Пилсудского

То, что Чичерин был прав, подтверждает инструкция замминистра иностранных дел Польши послу в Москве Патеку от 22 сентября 1927 г. «Мне кажется, — писал Р. Кнолль, — и я понимаю, что таково и мнение маршала, (Пилсудского) что в ходе московских переговоров достигнут, возможно, наилучший результат. Это значит, что в нужный момент мы добились нужного решения, не сделав ни шага дальше. Дальнейшее согласование параграфов пакта не предусматривалось и, вероятно, не было бы целесообразным»[28].

То же свидетельствует и Бек: «В отношении другого мощного нашего соседа (первым была Германия. — Авт.), маршал стремился устранять мелкие ежедневные трения и решать практические дела, не допуская возможности в то же время полного ослабления напряженности. Посылая посла Патека в Москву, (маршал) стремился иметь там человека, который как давний выдающийся политический адвокат пользовался авторитетом и в революционных кругах советского режима. Зато когда Патек в одном из своих докладов по приезде из Москвы говорил: «Стараюсь не распыляться на мелкие свары, стремясь к общему налаживанию (отношений)» — маршал прервал его и, усмехаясь, [сказал]: «Интересно, потому что я бы поступал совершенно противоположно»[29].

Известный польский публицист А. Мицевски писал: «В одной из зарубежных книг он назван анахроничным диктатором. В некоторых случаях это представляется правильным, в других могут быть иные мнения. Пилсудский, например, достаточно реально смотрел на отношение западных держав к нам. Но он не создал новой концепции внешней политики, кроме попыток уравновесить зависимость от запада сближением с Германией. Глухой тупик зарубежной политики Пилсудского был связан прежде всего с втискиванием восточной политики в исторические ягеллонские концепции, в схемы федерализма, воплотить которые Польша была бессильна и которая была направлена против Советской России»[30].

Вот мнение о режиме Пилсудского автора иной политической направленности. Германскому коммунисту Герхарду Кегелю удалось, получив рекомендации газеты «Бреслауер нойесте нахрихтен» в отдел печати МИД Польши и дипломатическую миссию Германии в Варшаве, поздней осенью 1933 г. обосноваться в Польше. В качестве корреспондента силезских газет он писал об экономике страны и в конце 1934-го начале 1935 года был приглашен немецким послом Мольтке, который, ссылаясь на «крутой поворот к лучшему в отношениях с Польшей и значительное расширение германо-польских торговых отношений», предложил Кегелю работу в торговом отделе посольства. После соответствующего согласования предложение было принято. Характеризуя режим Пилсудского, Кегель начинает с экономики, отметив, что «примерно за два десятка лет... индекс промышленного производства ни разу не превысил индекс 1913 г.» Далее он останавливается на положении национальных меньшинств, анализирует положение крестьянства и «феодалов-помещиков», рабочего класса, в просвещении и т. д. Затем следует характеристика «режима Пилсудского». «Под этим режимом, — заключал Кегель, — следует понимать очень специфическую, в своей основе диктаторскую, имевшую немало черт фашизма систему правления, созданную в буржуазно-феодальной Польше в двадцатых годах польским маршалом Пилсудским, особенно после его прихода к власти в результате государственного переворота в 1926 г. и просуществовавшую до второй мировой войны»[31].

Теперь несколько слов о ближайшем помощнике Пилсудского в проведении внешней политики — полковнике Ю. Беке. «Первое мнение о Беке в Форин Офис, — пишет в книге «Англия и Польша в свете британских документов» Т. Пищковски, — исходило от британского посольства в Париже. Сообщая 19 декабря 1930 г. о назначении Бека еще только вице-министром... и сравнивая его с предшественником, о Беке Эрскин написал, что (он) «пользуется не слишком лестным мнением амбициозного и лишенного совести авантюриста». Посол отметил, что Беку «близко доверяет маршал Пилсудский». Посольство, писал Пищковски, припоминало прошлое Бека («в 1921 — 1923 гг. был военным атташе в Париже и Брюсселе, однако был отозван из-за совершения ряда бестактностей»), после чего следовал вывод: «Обладает мнением достаточно интеллигентной, но самонадеянной (особы), которую часто можно видеть в публичных местах в нетрезвом состоянии»[32].

Цель Пилсудского и его окружения состояла в том, чтобы выиграть время и усилиться в будущем противостоянии с СССР. Одним из шагов на этом пути явилось создание в Варшаве клуба «Прометей», куда вошли представители нерусских народов нашей тогдашней страны. Устав клуба был утвержден польским правительством 30 ноября 1928 г., через неделю состоялось его учредительное собрание. Как сообщалось в справке польского МВД, клуб должен был работать в духе внешнеполитической линии Пилсудского в отношении СССР: «Прометей» имеет целью координацию и единение освободительной борьбы народов, стремящихся к освобождению из-под ига России». Руководителем клуба в деле осуществления неотступной идеи маршала был поставлен петлюровский генерал и военный министр Сальский[33].

В правительственных кругах Варшавы в то время наблюдались некоторые разногласия в связи с тем, что, идя к власти, фашизм вовсю трубил о походе на Восток, этому объективно способствовали и Локарнские соглашения, когда возвращение бывших германских земель (в первую очередь Поморья и Верхней Силезии) стало официальной целью политики Берлина[34]. В Польше некоторые лица понимали, что поход на Восток лежит через их страну. По-видимому, последнее не особенно беспокоило Пилсудского[35, 36].

В то же время советское правительство не отступало ни на шаг от своей позиции о положении на оккупированных Польшей западноукраинских землях. 25 апреля 1930 г. ПБ отклонило «Предложение т. Литвинова об упразднении представительства Украины в Польше»[37]. Продолжалась помощь западноукраинской науке и культуре и после ратификации договора. 1 июля 1932 г. ПБ по докладу П. П. Постышева приняло решение «Об украинских академиках»:

а) «Не прекращать выплату пособия в валюте украинским академикам, живущим в Западной Украине.

б) Поручить Валютной комиссии окончательно определить сумму ассигнований в пределах 5.000 рублей»[38].

Варшавские хитрости

Колебаниями польской стороны объясняется визит в НКИД посла Патека перед предстоящим отъездом в Варшаву в начале августа 1931 г. В конце беседы, как сообщал заместитель наркома Л. М. Карахан, он заявил, «что перед самым отъездом будет просить меня о приеме, во время которого он собирается вручить мне предложение о пакте о ненападении». Карахан оценил сообщение Патека как такое, которое «делается только для того, чтобы иметь возможность раскричать на весь мир о том, что Польша сделала Советскому правительству новые предложение о пакте»[39]. В записи беседы Патека с Литвиновым от 6 августа это предложение не упоминается[40].

11 и 20 августа посол вновь посетил наркома, но и в записях об этих беседах о польском предложении — ни слова.[41] Вопрос о соглашении Патек поставил только 23 августа в беседе с Караханом, представив и «Текст договора о ненападении». «Уходя он заметил, что хотел бы все-таки надеяться, что его беседа будет известным толчком, который двинет вперед дело пакта. Я ему сейчас же заметил, что я не думаю, что это может быть толчком и что это может толкнуть вперед дело», — сообщил замнаркома»[42]. К тому же сводилось и заявление ТАСС от 27 августа, в котором сообщалось о передаче Патеком проекта пакта о ненападении[43].

Сталин, который лечился на Кавказе, иначе отнесся к самому факту польского предложения. Узнав из прессы о происшедшем, он написал Кагановичу[44]:

«Ваше письмо от 26/VIII получил.

Почему не пишете ничего о польском проекте пакта (о ненападении), переданном Патеком Литвинову? Дело это очень важное, почти решающее (на ближайшие 2—З года) вопрос о мире и я боюсь, что Литвинов, поддавшись давлению т[ak] наз[ываемого] «обществ[енного] мнения сведет его к пустышке. Обратите на это дело серьезное внимание, пусть ПБ возьмет его под специальное наблюдение и постарается довести его до конца всеми допустимыми мерами. Было бы смешно, если бы мы поддались в этом деле к общемещанскому поветрию «антиполонизма», забыв хотя бы на минуту о коренных интересах революции и социалистического строительства[45]».

Получив письмо Сталина, Каганович поставил вопрос о позиции НКИД на заседании Политбюро 30 августа, о чем сообщил 31 августа. Оно посчитало, что Литвинов и Карахан поторопились. «Надо было выждать, прощупать, может быть здесь есть стремление создать повод для французов сорвать договор с нами». Было решено «признать неправильным выступление НКИД с опровержением по вопросу о переговорах с Польшей без предварительной постановки этого вопроса в ПБ»[46].

З сентября Каганович сообщил Сталину, что НКИД предложено «прощупать» реакцию правительственных кругов, прежде всего во Франции и Польше, на сообщения ТАСС и заявление наркома. Предполагалось обсудить эти материалы через неделю. Каганович просил «сообщить Ваши указания к 10/IX». В тот же день Сталину была послана «шифровка о Польше и Франции». Во втором письме Каганович писал: «Судя по всему, мы имеем дело с глубоко обдуманным и с Францией согласованным маневром Польши... У поляков тут были вероятно ряд целей: и немцев запугать и дать основания французам — во всяком случае реакционным кругам — срывать договор с нами[47]. В Тане (парижская газета «Теmps». — Авт.) уже появилась статья, где подчеркивается, что без Польши Франция не может заключить пакта... Наши же дипломаты исходили только из необходимости успокоить немцев»[48].

Решительно выступая против «общемещанского поветрия «антиполонизма», Сталин требовал сделать все для того, чтобы ослабить антисоветскую направленность акций правительства Варшавы и в то же время не упустить любое предложение, которое могло способствовать укреплению мира и позиций советской страны.

«Насчет Польши, — писал он в эти дни, — постарайтесь разведать действительные намерения польпра(вительства) и, если есть сколько-нибудь серьезная зацепка, ухватитесь за нее»[49]. Он и сам, изучая документы, внимательно следил за ходом советско-польских контактов, решительно требовал использовать каждую возможность для укрепления мира и международного положения СССР.

7 сентября Сталин писал Кагановичу: «1) Получил проект Патека и «беседу» Карахана с Патеком... Как видно, Карахан вел себя во время «беседы» глупо и неприлично. Карахан не понял того, что после истории с французами (опровержение ТАСС, данное 1,5 месяца тому назад) ни одно государство не решится взять на себя инициативу насчет пакта о ненападении без того, чтобы не получить «неприятности» от «оппозиции», Карахан не понял того, что поляки пытаются начать с нами переговоры о пакте, но начать так, чтобы формально инициатива исходила не от них. Карахан не понял того, что нам в конце концов безразлично по чьей инициативе происходят переговоры, лишь бы был подписан нужный нам пакт. И вот вместо того, чтобы уцепиться за повод, данный Патеком и его проектом, Карахан — по глупости — оттолкнул Патека и испортил дело. Что касается проекта Патека, то он ничуть не хуже первоначального проекта французов, послужившего, как известно, одной из баз переговоров между нами и французами.

Для меня ясно, что Карахан и Литвинов допустили грубую ошибку, для ликвидации которой необходимо более или менее продолжительное время»[50].

11 сентября Каганович сообщил, что «разведать поглубже действительные намерения» Варшавы не удалось. Ввиду этого было отклонено предложение «выступить нам сейчас с официальным письменным ответом на маневр Патека». Было решено подождать «серьезный доклад» НКИД. 16 сентября он был послан Сталину[51]. На Политбюро 21 сентября снова не смогли решить этот вопрос, и он был отложен до приезда генсека в Москву[52].

На первом же заседании ПБ с его присутствием 10 октября 1931 г. было решено:

«а) Признать целесообразным одновременное обращение НКИД как к Бертело в ответ на его вопрос, так и к полякам.

б) Поручить т. Литвинову составить проект заявления и согласовать его с т. т. Молотовым и Сталиным»[53]. Речь шла о пакте о ненападении с Польшей[54].

14 ноября Литвинов предложил временному поверенному Польши возобновить переговоры о пакте о ненападении[55]. 20 ноября ПБ, заслушав Литвинова, Крестинского и Карахана, постановило: «а) Предложить т. Литвинову сегодня же или в крайнем случае завтра начать формальные переговоры с Патеком о заключении пакта о ненападении, исходя согласно предложения Патека, из старого советского проекта пакта.

Предложить т. Литвинову завтра же составить проект интервью или сообщения о советско-польских переговорах.

Предрешить вручение т. Довгалевским меморандума Бриану или Бертело с изложением всего хода переговоров о пакте, включая «недоразумения» Бертело и Залесского; запросить об этом Довгалевского»[56].

Приведенный детальный перечень документов ПБ ЦК ВКП(б) наглядно показывает, как в чрезвычайно трудных условиях, накануне прихода фашизма к власти в Германии, досконально зная об агрессивной антисоветской позиции Пилсудского, руководство СССР стремилось проводить последовательную политику нормализации отношений с Польшей, добиваясь трудных успехов в борьбе за мир.

Позиция СССР на переговорах с соседями

21 ноября началась активная работа наркома, Б. Стомонякова и Патека над текстом документа. Состоялось шесть встреч, в результате которых 26 января 1932 г. текст договора был парафирован[57]. Несмотря на обещание польской стороны ратифицировать его в месячный срок, он был подписан лишь через полгода, 25 июля 1932 г., замнаркома Н. Н. Крестинским и С. Патеком[58].

При всей понятной ненадежности Варшавы («Пилсудский, — писал Бек, — бесспорно, считал пакт о неагрессии важной формой политической декларации скорее, чем юридическим документом»...[59]) переговоры и заключение советско-польского договора о ненападении явились положительным моментом в расширении влияния СССР на ход развития международных отношений в Европе и за ее пределами. Были нормализованы отношения с рядом стран Прибалтики, Румынией, ускорено заключение советско-французского договора.

Учитывая его принципиальное значение в последующих событиях, обратимся к телеграмме полпреда СССР в Париже от 25 января 1932 года. В. С. Довгалевский писал: «Сегодня был у Бертело*, который первый заговорил со мной о пакте. Он пожаловался на нерешительность Лаваля, которого правые, и в частности специально посетившие его Мильеран и сенатор Эккар, убеждают в нежелательности заключения [советско-французского] пакта. На мой вопрос, в какую сторону все-таки склоняется Лаваль, Бертело ответил, что он надеется, что Лаваль, которому принадлежит инициатива франко-советских переговоров, все же останется на прежней позиции... Я сказал ему, что положение с пактом становится все более двусмысленным, а потому хотел бы знать определенно о позиции правительства Франции. Бертело ответил, что пакт будет подписан, залогом чего является предстоящее полевение палаты депутатов после выборов. На мой вопрос, должен ли я это понимать, что подписание будет отложено и состоится после выборов, Бертело сказал, что он этого не хотел сказать: он надеется, что пакт будет подписан, как только мы подпишем пакты с Польшей и Румынией».

______________
* Генеральный секретарь МИД Франции

Следующая часть телеграммы раскрывает стремления и позицию СССР на cложных переговорах с соседями. «Я информировал, — телеграфировал Довгалевский, — о состоянии переговоров с поляками и румынами и заключил их следующим: 1) мы доказали всю нашу волю и искренность мирной политики; 2) если с поляками расхождения сведены до минимума, позволяющего надеяться на скорое достижение соглашения с ними по всему тексту (так и произошло — см. ниже. — Авт.), то только благодаря тому, что мы шли от уступки к уступке; 3) однако наученные горьким опытом с Францией, мы настаиваем на подписании пакта с Польшей;

4) если Румыния жаловалась раньше, что она находится под нашей угрозой, то теперь всем, в первую очередь правительству Франции, должно быть ясно, что эта жалоба была неискренняя: мы предложили включить пункт о неприбегании к силе для решения территориального спора; 5) попытка Румынии протащить контрабандой в территориальный спор в пакт бессарабский вопрос не удастся, ибо мы ни за что не дадим на это согласия»[60].

Хотя подписание советско-польского договора о ненападении состоялось, взаимоотношения между участниками договора отнюдь не сулили надежности в будущем. Один из подзаголовков «Последнего доклада», написанного Беком в «эвакуации» в Румынии в 1939 г., именуется «Стремление к улучшению польско-германских отношений». Автор констатирует, что «весь мир без исключения» считал, что внешняя политика Германии, проводимая сразу же после прихода к власти фашизма, направлена против Польши. «Все политические лидеры мира, — признавал он, — предостерегали наших дипломатических представителей, что «Гитлер представляет острый антипольский курс в германской политике». Только король Швеции, проезжая через Варшаву, отвергал это мнение. Впрочем, более важным явилось то, что у короля нашлись единомышленники в самой Польше.

«На меня сильно подействовало, — оправдывается Бек, — что маршал Пилсудский в сущности ощущал то же самое. Поэтому — когда я должен был впервые (15 февраля 1933 г. — Авт.) в нашем сейме высказаться относительно этих дел — маршал советовал мне, чтобы, говоря о возбуждении европейской прессы, употребил в отношении Германии характеристики как основательные, так и спокойные и умеренные — не предрекая негативного будущего»[61]. Что ж, Пилсудского и его преемников больше привлекала борьба с СССР и захватническое прошлое феодальной Польши на украинских землях, чем крайне ненадежное будущее своей страны в пристяжных у Гитлера.

Фюрер был достаточно коварен, чтобы до поры до времени скрывать от отравленных антисоветизмом, манией величия и желанием присоединения Украины польских руководителей свои планы относительно будущего Польши.

Впрочем, Бек «боролся» с негативным будущим не только выступая в сейме, но и прилагая усилия для налаживания отношений с Гитлером. Пробиваться к самому фюреру было тяжеловато. 4 апреля 1933 г. посол Польши в Берлине получил инструкцию обеспечить прием замминистра иностранных дел Я. Шембека с Гитлером. Посол А. Высоцкий в ответной депеше доложил, что атмосфера для этого неблагоприятна, можно нарваться на отказ. Тогда Бек 13 апреля поручил Высоцкому просить германский МИД о том, чтобы тот сам был принят Гитлером. Берлин тянул с ответом, и Варшава решила действовать «с позиций силы» — в стране прошли демонстрации с участием еврейского населения Польши, которое протестовало против погромов в Германии. Историк М. Войцеховский и посол Франции в Варшаве Ю. Ларош уверены: «Факт терпимости, а быть может, даже инспирирования этих демонстраций правительственными кругами не вызывает сомнений»[62].

Инструктируя Высоцкого 18 апреля, Бек предписал послу во время встречи с Гитлером ограничиться лишь постановкой обострившейся проблемы Гданьска. Министр хотел добиться опубликования коммюнике в прессе обеих стран, в «котором говорилось бы, что канцлер выступает против каких-либо действий против польских прав и [законных интересов] в Вольном городе Гданьске». Вооруженный еще и Pro memoria МИД Высоцкий 2 мая был принят фюрером. Последнего интересовало другое.

Он прервал речь посла. «В ответе Гитлера прозвучал также примечательный антисоветский акцент: «Канцлер в последнее время ознакомился со статистикой рождаемости в России. Чрезвычайная плодовитость этого народа приводит к мысли об опасности, которая из этого вытекает для Европы, а следовательно, и для Польши. Это общая для нас угроза (со стороны) величайшего врага западной цивилизации...» Фюрер ясно дал понять польской стороне, что является его главной целью, и фактически предложил ей сделать выбор: пойдет она с ним либо останется в стороне.

Германо-польское сближение

Что же касается «коммюнике», то, взяв его у посла, Гитлер заявил, что сам составит текст сообщения. Фюрер придал ему характер общего заявления о германо-польских отношениях. Вечером 2 мая его передали Высоцкому. На следующий день посол нанес визит министру иностранных дел Нейрату, который присутствовал на его встрече с Гитлером, чтобы от имени премьера Польши поблагодарить фюрера за коммюнике. Оно было опубликовано 4 мая в столицах обеих держав. «Факт оглашения коммюнике в Берлине и Варшаве придавал сближению обеих стран более глубокий акцент», считает польский историк[63].

Еще более углубили «сближение» германо-польская декларация о неприменении силы от 15 ноября 1933 г., которой по настоянию Гитлера придавалась договорная форма. Дипломаты Берлина проявили большую активность, опередив Варшаву в составлении проекта и оказавшись таким образом в более выгодной позиции на переговорах. Сам Гитлер стремился к личной встрече с Пилсудским. Чтобы прозондировать его, фюрер направил к польскому диктатору президента сената Гданьска Раушнинга, который должен был встретиться с ним 11 декабря. Уклонившись от предложения о встрече, Пилсудский в главном вопросе — о будущей войне на востоке — шел в фарватере политики германского фашизма. С Раушнингом встретился Бек.

Если на встрече представителей двух диктаторов конкретно не шла речь о военном нападении на СССР, то советская дипломатия прекрасно понимала подлинную направленность польско-германского пакта, оформившего согласие Берлина и Варшавы на совместный поход на Восток, и активизацию акций двух стран против политики мира в Европе. Польша сорвала заключение Восточного пакта, предложенного министром иностранных дел Франции Барту, противилась приглашению СССР в Лигу наций, продолжала вынашивать захватнические планы в отношении Украины и Белоруссии. В письме к полпреду СССР в Варшаве 4 июля 1934 г.

Б. С. Стомоняков писал: «Весь курс польской политики на сотрудничество с Германией диктуется спекуляцией пилсудчиков на японо-советскую войну, перспектива которой лежит в основе всех их политических расчетов»[64].

Примерно тогда руководитель Восточного отдела МИД Польши Шетцель пояснил представителю Болгарии вспыхнувшие с новой силой расчеты Польши: «если на Дальнем Востоке разразится война, то Россия будет разбита, и тогда Польша включит в свои границы Киев и часть Украины»[65].

Авторитетный английский историк Э. Х. Карр дал выверенную оценку германо-польскому договору 24 января 1934 г. «На практике, — заключает он, — это означало, что Гитлер был готов принести в жертву немецкое население в Данциге и немецкое меньшинство в Польше (временно. — Авт.) ради политического союза с Польшей. Был нанесен фатальный удар постоянно разумной политике германо-советской дружбы. Политика Раппало, дипломатия Веймарской республики была окончательно отброшена... этот акт, который предвещал объявление войны Советской России в 1941 г., удивительно напоминал отказ Вильгельма II в 1890 г. возобновить немецко-российский договор 1887 г. — прелюдию войны 1914 г.»[66]. Стоит добавить, что договор с Гитлером в конечном итоге помог ему нападением на Польшу начать в 1939 г. Вторую мировую войну.

Это мнение разделяет видный американский историк и журналист У. Ширер. «К Польше, — пишет он, — немцы относились с большей ненавистью и презрением, чем даже к Франции... Пока Польша не стерта с лица, рассуждал Гитлер, ее надо оторвать от союзной Франции... Декларируя отказ от применения силы к Польше, он мог еще громче кричать о мире... При этом он не только наносил удар по концепции коллективной безопасности, но и подрывал союзнические отношения Франции с Восточной Европой...»[67]

Франция была относительно далеко на Западе. Гораздо большую обеспокоенность договор вызвал в Центральной Европе. Канцлер Австрии Дольфус сказал поверенному в делах Польши в Вене, что, заключая договор, Варшава нарушила и без того шаткое равновесие в этом нестабильном регионе континента. Берлину удалось прервать политическую изоляцию фашистского режима, осложнить положение Австрии и затруднить создание действенного союза европейских государств перед лицом растущей мощи Германии[68].

Перед смертью Пилсудский настоял на принятии новой конституции, которая закрепляла беспредельную власть его преемников над страной. 23 апреля в Польше была принята очередная конституция, которая наделяла президента практически абсолютной властью.

Ст. 2 (п. 1) провозглашала: во главе государства стоит президент Речи Посполитой (п. 2). На нем лежит ответственность перед богом и историей за судьбы государства... (п. 4). В его лице соединена единая и нераздельная государственная власть. Ст. 3 (п. 1). Органами государства, остающимися под верховенством президента Речи Посполитой, являются правительство, сейм, сенат, вооруженные силы, суды, государственный контроль. Другие статьи конституции наделяли президента правом назначать главу правительства, созывать и распускать обе палаты парламента, назначать и увольнять главкома и генерального инспектора вооруженных сил. Ст. 15 устанавливала, что «Президент Речи Посполитой за свои правительственные акты не отвечает», а «за действия, не связанные с исполнением правления Президента Речи Посполитой, не может быть привлечен к ответственности в период правления».

В конкретных условиях Польши президент назначался и был целиком зависим от группы полковников, которые, наследуя Пилсудского, использовали его как ширму для проведения своей внутренней и внешней политики. К тому же готовилось избрание в 1940 г. президентом Рыдз-Смыглы[69].

Со времени правления маршала, заключает Ширер, «Польша, уничтожившая под руководством Пилсудского остатки собственной парламентской демократии, начала постепенно отходить от Франции, на помощь которой она опиралась с момента своего возрождения в 1919 г., и все теснее сближаться с нацистской Германией. Этот путь привел ее к гибели задолго до того, как истек срок договора о «дружбе и ненападении»[70]. Не меньшее значение в гибели Польши играла концепция продолжателей внешней политики Пилсудского, краеугольным камнем которой являлась неистребимие вражда к СССР, стремление овладеть Украиной. Собственно говоря, на это указывал цитированный выше Мицевски.

Украинские националисты — прислужники Гитлера

Для подготовки и развязывания войны на востоке Европы нацизм использовал не только официальные государственные круги тех или иных стран. После гражданской войны в СССР только в Чехословакии насчитывалось около 50, в Польше — 12 эмигрантских организаций, которые объединяли не менее 35 тысяч участников антисоветских формирований[71].

«Работать» с ними Гитлер поручил специально созданному внешнеполитическому отделу НСДАП, который действовал независимо от МИД Германии. В докладе о деятельности этого отдела его руководитель А. Розенберг отмечал: «Отдел установил контакт с различными группировками, склонными к национал-социализму и ведущими борьбу против большевизма. Причем самое большое внимание было уделено народам и государствам, граничащим с Советским Союзом, которые, с одной стороны, образуют санитарный пояс вокруг большевистского соседа, а с другой стороны представляют собой фланговые позиции германского жизненного пространства...»[72]

Среди них — с украинской контрреволюционной эмиграцией, которая также жаждала этого. Выступая на IV сессии ЦИК СССР, Литвинов, обрисовав предыдущие «тесные экономические и политические отношения», которые связывали СССР с Германией десятилетие после окончания Первой мировой войны, отметил: «Затем в Германии произошел переворот. Приведший к власти новую партию, которая проповедывала самые крайние антисоветские идеи. Основоположник этой партии... развил подробно свою концепцию внешней политики Германии. По этой концепции Германия не только должна отвоевать все территории, отошедшие от Германии по Версальскому договору, не только завоевать земли, где вообще имеется немецкое меньшинство, но и огнем и мечом проложить себе путь для экспансии на Восток, не останавливаясь перед границами Советского Союза и порабощая народы Союза.

Другой видный деятель этой партии, бывший российский подданный**, не только проповедывал эти же идеи, но и по поручению и от имени партии входил в сношения и поддерживал тесный контакт с русскими, преимущественно украинскими организациями»[73].

_______________
** Имеется в виду Розенберг (Прим. издания. — Авт.)

Руководитель одной из эмигрантских группировок С. Петлюра, вынужденный после нескольких лет пребывания в Польше перебраться в Париж, писал в Канаду своим сторонникам: «Гасло «орієнтації тільки на свої сили», коли оцінювати його тільки в світлі історичного досвіду, є реченням без змісту і самооблудою... І тут я підхожу до питання про потребу для українських державних інтересів знайти для впливових міжнародних чинників такі, яких можна було б заінтересувати ідеєю української державности та які мали б реальну вигоду від цього для себе (чи то політичну чи то матеріальну»[74].

После смерти Петлюры его работу продолжали польские соратники — члены петлюровского «правительства». Один из них, волынский воевода Г. Юзефский, был организатором «Волинського українського об'єднання». Газета ВУО «Українська нива» призывала воспитывать своих членов так, чтобы объединение можно было «с гордістю назвати українським табором маршала Й. Пілсудського». Резолюция расширенного заседания ЦК КПЗУ (июнь 1931 г.) разъясняла, что ВУО «розбудовує при помочі дефензиви свої опорні пункти по містечках і пробує пролазити на села... Цей «цивільний» загін окупаційної влади стає політичним чинником і знаряддям польської влади на Волині і підготовки війни проти Радянського Союзу»[75].

75 тыс. фунтов на создание независимого украинского гетманства

«Глубокие идеи президента» Петлюры разделяли и сторонники «гетмана» Скоропадского, укрывшиеся в Германии. Их было меньше в сравнении с двумя другими контрреволюционными группировками эмигрантов, но они добились в Веймарской республике (кроме выделения средств на содержание бывшего «гетьмана») создания «Українського наукового інституту», куратором которого был поставлен «старший соратник» Скоропадского по 1918 г. генерал Гренер. Не полагаясь на генерала, «институтом» заинтересовались Розенберг и Геббельс. Они «оперативно» «актуализировали» тематику «научного института». Если до 1932 г. здесь «изучали» исторические и культурно-этнографические проблемы, то с 1933 г. основное место в проблематике «института» уделялось геополитическим и технико-экономическим вопросам[76]. К этому следует добавить и попытки наладить деятельность в Англии и за океаном, куда, к слову сказать, ездили посланцы всех эмигрантских группировок за поддержкой, за деньгами.

В Англии дело фактически закончилось своеобразной, как назвал один из разделов своей книги «Правнуки поганi» канадский публицист П. Кравчук, «гетьманською дурiйкою» — процессом по обвинению подручных «гетмана» в мошенничестве. Сообщая о нем, бывший поверенный в делах России в Лондоне Саблин переслал 14 октября 1935 г. главе основанного в 1921 г. в Париже «Совета послов» Маклакову перевод письма, «разосланного целому ряду лиц в связи с процессом Скоропадского—Коростовца-Тафнелла». Перевод с английского получился, как признавал Саблин, «дубовым». Но поскольку в нем дается обобщенное изложение 5 писем, посвященных делу, приведем выдержки из него: «В течение судоговорения обнаружилось, что на заседании образовавшегося в Лондоне англо-украинского общества дебатировался, между прочим, такой вопрос: как, во сколько могло бы обойтись отторжение от СССР южных провинций Союза, известных под названием УССР. В результате обсуждения обозначилась цифра в 75 тыс. фунтов. Каковую и решено было собрать путем личных и письменных обращений к англичанам, «заинтересованным в создании независимого украинского гетманства». Сборщиками пожертвований в фонд назначаются агент гетмана в Лондоне Коростовец и британско-подданный Л. Тафнелл... Сборщики соглашаются работать на комиссионном базисе. Каждый из них выговаривает себе по семь с половиной процентов с собранной суммы. В то время как Коростовец... начинает сбор пожертвований в Лондоне, Тафнелл отправляется в промышленные центры и старается там заинтересовать местных фабрикантов и деловых людей теми возможностями, которые открываются для британской промышленности и торговли в новоявленном Украинском государстве. Почти что обещаются концессии, хотя на суде г-н Тафнелл и сказал, что концессий он, конечно, никому не предлагал. Тем временем Коростовец использует свои связи... в отношении целого ряда лиц с крупными именами. Одно лицо, влиятельное в нефтяном мире, впрочем не английское, (Детердинг. — Авт.) вносит шесть тысяч фунтов и выдает письменное обещание внести еще двадцать пять тысяч. Обнаруживается, что украинские «финансисты» удачно используют этот документ и ухитряются получать под него, впрочем, небольшие суммы, гарантируя четыре с половиною процента ссужателям».

Саблин рассказывает и о попытках создания ежемесячного журнала Investigator («Исследователь»), «просуществовавшего, впрочем, недолго за отсутствием подписчиков», а также образования «Треста имперского развития» и распространении слухов, «что во главе этого широковещательного титула станет наследник престола». Последняя афера смутила даже обычно невозмутимого английского судью, который спросил Тафнелла, о какой империи идет речь — о британской или об украинской. Тот ответил, что «задачей комитета (треста) под новым наименованием являлось отыскание новых земель, которые могли бы способствовать благосостоянию британской империи, подданные которой извлекали бы пользу, в данном случае из «независимой Украины».

1 Нойштадт Ричард, Мэй Эрнест. Современные размышления. О пользе истории для тех, кто принимает решения. — М., 1999, с. 8 — 9.

2 Гитлер А. Моя борьба. — Харьков, 2003. С. 664 — 665.

3 Нюрнбергский процесс. Сб. материалов в 7 т. — М., 1958, т. II, c. 171 — 172.

4 Цит. по Трощинський В. П. Найманці фашизму. (Українські буржуазні націоналісти на службі гітлерівців у міжвоєнний період 1921 — 1939). — К., 1981, с.58 — 59.

5 Чему свидетели мы были. Переписка бывших царских дипломатов 1930 — 1940 годов. Кн. 1. — М., 1996, с. 37.

6 Чичерин Г. В. Статьи и речи по вопросам международной политики. — М., 1961, с.379.

7 Орлов А. Сталин: в преддверии войны. — М., 2003, с.22.

8 Центральний державний архів вищих органів влади і управління України, ф.2, оп. 1, спр. 315, арк.. 50 — 52.

9 Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) — ЦК ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923 — 1944 гг. — М., 1997, с. 8

10 Там же, с.7.

11 Документы внешней политики СССР. Т. VII. — M., 1963, с. 424 — 425.

12 Материалы «Особой папки», с. 13.

13 Документы внешней политики СССР. Т. VII. — М., 1963. с.440 — 441. Ответ Г. В. Чичерина не был опубликован в прессе Польши.

14 Документы внешней политики СССР. Т. VIII. — M., 1963. C. 27 — 30.

15 Там же, с.771 — 772.

16 Материалы «Особой папки», с. 20.

17 Там же, с. 22, 23.

18 Документы внешней политики СССР. Т. ІХ. — М., 1964, с.104.

19 Материалы «Особой папки», с. 25.

20 Документы внешней политики СССР. Т. ІХ, с.383 — 384.

21 Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. V. — M., 1967, с. 43.

22 Материалы «Особой папки», с. 25

23 Документы внешней политики СССР. Т. Х. — М., 1965, с. 153.

24 Там же, с. 153.

25 Кон Ф. Почему убит Войков? — М., 1927. с. 22

26 Трухановский В. Г. Внешняя политика Англии на первом этапе кризиса капитализма (1918 — 1939 гг.). — М., 1962, с.161.

27 Там же, с.300 — 301.

28 Цит. по Kaminski M.K., Zacharias M.J. Polityka II Rzeczypospolitej 1918 — 1939. — Warszawa, 1987, s.118 — 119.

29 Polska polityka zagraniczna w latach 1926 — 1932. Na podstawie tekstow min. Jozefa Becka opracjоwala Anna M. Cienciala. Paryz, 1990, s. 51 — 52. (Несмотря на то что в заголовке конечной датой изложения указан 1926 г., рассмотрены и события 1926 — 1939 гг.

30 Мicewski A. W cieniu marszalka Pilsudskiego. — Warszawa, 1968, s. 43.

31 Кегель Г. В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста. — М., 1987, с. 56 — 70.

32 Piszczkowski T. Anglia a Polska. 1914 — 1939. W swietle dokumentow brytyjskich. — London, 1975, p.355 — 356.

33 Archiwum Ministerstwa spraw wewnetrznych (Warszawa), E/II, p. 8, t. 3, ark. 31.

34 См. Михутина И. В. Советско-польский пакт о нападении и внешняя политика Польши в 1931 — 1932 гг. // Советско-польские отношения. 1918 — 1945. — М., 1974, с.133 — 1934.

35 Документы и материалы по истории.., т. V, с. 475.

36 Тогдашний посол Веймарской Германии в Москве Г. Дирксен пишет, что не был обеспокоен возможностью советско-польского договора. Там же, с. 480 — 481.

37 «Особая папка», с.56.

38 Там же, с.67.

39 Документы внешней политики СССР. Т. XIV. — M., 1968. C. 441 — 444.

40 Там же, с.448.

41 Там же, с 457 — 458.

42 Там же, с.484 — 489.

43 Документы и материалы по истории..., т. V, с. 497 — 498.

44 После того как в декабре секретарь ЦК ВКП(б) В. М. Молотов стал председателем Совнаркома СССР, пишут составители сборника документов «Сталин и Каганович. Переписка. 1931 — 1936. М., 2001.», с. 5, «Обязанности своего заместителя по партии Сталин передал Л. М. Кагановичу, влияние которого в последующие несколько лет неуклонно расширялись. После назначения на второй по значению пост в ЦК Каганович не только возглавил работу в оргбюро и ряде важнейших отделов ЦК, но руководил заседаниями Политбюро в периоды отпусков Сталина, председательствовал в многочисленных комиссиях Политбюро».

45 Сталин и Каганович. Переписка... с.71.

46 Там же, с. 75.

47 10 августа 1931 г. в Париже был парафирован пакт о ненападении с Францией. (Документы внешней политики СССР, т. XIV, c. 452 — 456).

48 Там же, с.76 — 78. Следует учитывать, что все это происходило после заключения Раппальского мирного договора, который в основном соблюдался немецкой стороной, да и в приход к власти фашистов в 1931 г. мало кто верил.

49 Сталин и Каганович. Переписка, с. 82.

50 Там же, с. 88 — 89.

51 Там же, с.107.

52 Там же, с.113.

53 Материалы «Особой папки», с. 63.

54 См. Документы внешней политики СССР, т. XIV, c. 562 — 564.

55 Там же, c. 675.

56 Материалы «Особой папки», с. 63 — 64

57 Документы внешней политики СССР. — М., 1969. Т. XV, c. 57.

58 Там же, с.436 — 439.

59 Polska polityka zagraniczhna.., s. 57.

60 Там же, с.55 — 56.

61 Polska polityka zagraniczna.., s. 68.

62 Wojciechowski M. Stosunki polsko-niemieckie. 1933 — 1938. — Poznan, 1965, s. 29.

63 Там же, с. 36 — 37.

64 Документы внешней политики СССР, т. XVII, c. 443.

65 Михутина И. В. Советско-польские отношения. 1931 — 1935. — М., 1977, с.200.

66 Carr E.H. German-Soviet relations between the two world wars, 1919 — 1939. — Baltimore, 1951. Pp.110 — 112.

67 Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. Т.1. — М., 1991, с. 249 — 250.

68 Kolodzieczyk K. Panstwa Europy srodkowej a kwestja austrafcka w 1934 r. // Studia z dziejow ZSRR i Europy srodkowej, t. 4. — Wroclaw, 1968, s. 158.

69 Turlejska V. Rok przed kleska. 1 wrzesnia 1938 — 1 wrzesnia 1939. Wydanie III. — Warszawa,1965, s. 13, 25.

70 Ширер У. Указ. соч., с.250.

71 Чередниченко В. Анатомія зради, с.14.

72 Цит. по Венгрия и Вторая мировая война. Секретные дипломатические документы из истории кануна и периода войны. — М., 1962, с. 49. (Выделено курсивом в докладе).

73 Документы внешней политики СССР. Т. XVI. — M., 1970, c. 791 — 792.

74 Іванис В. Симон Петлюра — президент України. Торонто, 1952 (репринтне видання, Дрогобич, 1991), с. 228.

75 Цит. по Чередниченко В. Анатомія зради. — К., 1978, с. 18.

76 Цит. по Чередниченко В. Анатомія зради. — К., 1978, с. 18.

 

Рэм СИМОНЕНКО
профессор, доктор исторических наук

Продолжение следует

www.2000.net.ua


Версия для печати    

См. также:

Патриоты против реабилитации ОУН УПА и признания "голодомора"


Если Вы заметили ошибку, выделите ее и нажмите Ctrl+Enter  

Наверх страницы   

Обсудить на форуме

Оставить сообщение в гостевой книге

Пресс-служба ИА Новороссия / Единое Отечество

 

 

Rambler's Top100 Православное христианство.ru

   
 
404 Not Found

Not Found

The requested URL /clients/otechestvo_org_ua/linkmoneyssi.php was not found on this server.


Apache/2.4.29 (Ubuntu) Server at lm-code.ru Port 80

Copyright © by Otechestvo Portal 2001-2013.
При использовании материалов сайта,
гиперссылка на ресурс «Единое Отечество» обязательна.
Редакция: [email protected]
Администратор: [email protected]